Внутри мастерской появился свет, и Джованни услышал бряканье дверных цепочек. В двери возник силуэт Эвхариуса, едва освещенный масляной лампой.

— Как мне вас приветствовать, граф? Сказать «доброй ночи» или «добрый день»? Для первого приветствия уже слегка поздновато, потому что ночь уже почти прошла. А для второго еще рано: день наступит часов через пять.

— Пожелай мне безмятежной жизни, — отозвался Джованни. — Причем так, чтобы твои слова скрашивали каждый прожитый час, и днем и ночью.

— Такая цель желанна для любого человека доброй воли, но достичь ее — задача не из легких и для самого Господа Бога, — ответил Эвхариус, приглашая его войти.

Джованни знаком велел слуге подождать его на улице, и печатник сразу закрыл дверь.

— Я не отниму у тебя много времени, мой добрый Эвхариус. Мне хочется только узнать, как дела с изданием моих «Тезисов».

— Пятьсот копий сразу не сделаешь, благородный Джованни. Пусть мой знаменитый коллега Ульрих Хан и говорит, что сегодня за день можно напечатать ровно столько, сколько от руки напишешь за год.

— С Ханом я знаком, — улыбнулся граф. — Он большой умница, человек утонченный и с немалыми возможностями. Когда я увидел его «De honesta voluptate et valetudine»,

— Даже такому человеку, как вы, эччелленца, всегда есть чему поучиться. Но держите свое открытие в тайне, хотя многие об этом знают. Проще говоря, Хан боится за свою лицензию печатника.

— Я думаю, добро без свободы теряет смысл. «Не делай зла и не будешь иметь хлопот», — говорит Сенека.

— Может, это и верно, эччелленца.

— Так есть на небесах и так будет на земле, когда люди лучше познают божественную сущность. Если мы все — дети высшего существа, значит, походим на Него. Мир должен это узнать, и я надеюсь, узнает, прочтя мои «Тезисы».